Между строк - 2
Jul. 31st, 2013 09:39 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
fischdottir***
По лестнице шествовал отец Георгий. Ее всегда удивляло как может столь щуплый человек занимать столько места в пространстве. Позади на почтительном расстоянии держалась группа подчеркнуто скромно одетой молодежи. «Агааа, а мне сказали вы в отпуске!» - радостно пробасил он. А вы вот они». Она кивнула, пытаясь собраться и выдать не совсем уж каркающий звук, но отец Георгий в собеседнике не нуждался «У нас ведь сегодня дебаты с эволюционистами! Вы приходите, в семь часов, во второй студии. Многие ваши будут, разговор обещает быть интересным.» Она непонимающе уставилась на священника – «Да-да, продолжал он, интересная беседа – об этике и эстетике, что первично" Она попыталась прокашляться чтобы ответить хоть что-то, но отец Георгий уже проплывал мимо. У самого конца лестницы он наклонился к ней и сказал вполголоса, что совершенно не вязалось с его обычной манерой, – «Я вам там на столе записочку оставил – думал до возвращения подождет, но вы уж гляньте?» Она машинально кивнула, открывая-таки рот, но отец Георгий уже ввинтился в толпу на первом этаже, которая от этого будто бы еще распухла, но стала вести себя еще тише.
На втором этаже двери были распахнуты. Набившись в рекламный отдел, все, не отрываясь, смотрели на похожий на фасеточный глаз насекомого экран, на котором обычно девочки из рекламного отслеживали, как там идут их ролики в разных часовых поясах и на местных станциях. Сейчас все экраны показывали части одной картины, видимо с камеры на фасаде издательства, буквально в сотне метров за углом: по улице от стадиона, даже от самого Серого моста шла белая волна. Она доставала до крыш домов и было отчетливо видно, что полсле нее на улице нет ни одной живой души. Улица за волной осталась сухой и безлюдной, ни разбитых машин, ни притащенного издалека сора. Деревья по краям тротуара даже не пошевелились. «Стадион» - с запоздалым ужасом сообразила она, - « там же люди». Посмотреть был ли на улице кто-то до волны она просто не успела. Передняя кромка волны напоминала морду старинного паровоза с треугольным выступом. Белая стена прошла по экрану, а люди в отделе смотрели на нее, как будто из окна. Молчание было нехорошим.«Невозможно», – подумала она,- Митинг наверное отменили или перенесли, там никого не было». И тут же вспомнила – Роман, и поняла, не здесь, надо в «Интервью», там народ, там иностранные журналисты, там все станет понятно. Надо обсудить, узнать, надо делать сюжет. Выскочила на лестницу, из парадного, завернула за угол.
***
Кафе «Интервью» было местом примечательным в первозданном смысле этого слова. Оно пришло на смену привычному «Гадюшнику», как его называли репортеры, толкавшиеся в ожидание кофе в крошечном помещении, передавая через голову наперстки с жидкостью, напоминавшей сырую нефть, обсуждавшие что ни попадя, договаривавшиеся о завтрашних поездках, расширенным кругом коллег пропивающие премию и просто любящие после смены посидеть пару часов за болтовней со своими в клубах табачного дыма. Иной раз можно было налететь на серьезную карточную баталию, или, чего скрывать, на нешуточный скандал, главным образом по поводу желтизны того или иного издания. Патриоты родных изданий сходились в настоящих матчах ругательных кричалок или частушек, которые сочиняли целыми отделами. Особенно почему-то выделялись операторы. Иностранные журналисты, которых хлебосольные коллеги немедленно тащили в этот шалман, оседали там прочно на все время своих командировок, видимо, понимая, что местный дух в такой концентрации и даром под руку просто так не подвернется. Немало язвительных репортажей было задумано здесь под оглушительный хохот разноязыкой толпы, одного только не делали в этом месте - ни один, даже самый прожженный репортер не согласился бы пригласить туда кого-нибудь для серьезного интервью. Категорически невозможно было разговаривать в этом бедламе всерьез. Лет «Гадюшнику» было не меньше сорока, так что столы, не менявшиеся все это время, были отполированы рукавами не одного поколения.
Года два, что ли, назад, когда вышло очередное постановление о запрете курения в общественных местах, городские власти чуть было не прикрыли лавочку, но владелец Гадюшника, человек небогатый и не отличавшийся особой прытью, тут встал намертво и быстро при помощи своих же посетителей измыслил схему, о которой с тех пор не прознал только самый зеленый стажер: с недюжинными рекомендациями взял в банке ссуду, выкупил в рассрочку двухэтажный особнячок в полуподвале которого обитало заведение и вывел его из общественного пользования в жилой фонд. А дальше расширил помещения, врезал с улицы железную дверь с глазком, посадил на здоровенной кухне а-ля коммуналка старенькую маму и вместе с верными посетителями хохотал над городским собранием, которое попыталось лишить частное лицо лицензии на продажу спиртного в качестве наказания за весь бардак. У двери заведения с тех пор появилось эмалированное ведро с прорезью в крышке и надписью «Штрафное», плату с посетителей брать перестали, однако все с удовольствием совали купюр в прорезь, жмоты как-то не приживались, а разношерстная вольница, оккупировав теперь не только полуподвальную комнатушку, но и первый этаж, начала стаскивать в любимое место сувениры из командировок, старую мебель и тому подобный исторический хлам. Обиходное название «Интервью» было выбрано при большом стечении народа в разгар пирушки по поводу профессионального праздника и немедленно полюбилось всем своим очевидным противоречием реальности. А после визита СЭС и пожарной охраны, насланных городской управой, все еще не желавшей поверить в частный характер посиделок, в заведении стало несколькими постоянными посетителями больше. Начальник полицейского управления, будучи следующей шахматной фигурой, двинутой властями против «подпольного шалмана» неприлично ржал над всей историей, предаваясь возлияниям в означенном шалмане на пару с главредом «Спортивного обозрения», просил только не наливать его подчиненным при исполнении. В общем, заведение было историческим и слегка крамольным – как раз в духе профессии.
У фасада дома несколько человек в непонятной форме с хохотом направляли брандспойты на боковое окно. «Всех смыло, а?» - веселились они. Дверь кафе была открыта настежь, через окно никого не было видно, за угол текла белая пенная река. Она остановилась, как споткнувшись. Не к кому было идти, никаких журналистов здесь больше не было.
***
Пытаясь сообразить, что же делать, она вошла обратно в здание телекомпании, добралась до третьего этажа, внезапно обнаружила себя в директорской приемной. В распахнутую дверь как раз вплывала лилипутского роста мегера из департамента культуры. За ней, словно телохранители – пара человек из дирекции и еще стайка из департамента. Из кабинета выскочил несколько слинявший, будто от жары, директор, через плечо сообщивший внутрь кабинета – «Да вы устраивайтесь, сейчас все, кто надо, подойдут». И только она решила уйти от греха подальше, как в приемную с совершенно деревянным лицом вошла Анна из новостного. «Привет», - машинально ответила она на кивок, и вдруг, как будто увидев спасательный круг, шагнула чуть ли не вплотную и не слишком отчетливо зашептала: «У меня в нижнем ящике, голубая тетрадка в сувенирной коробке, пожалуйста». Матильда машинально кивнула и пошла дальше. В коридоре и здесь начала образовываться нервная толпа.
Только Матильда завернула за угол, как почуствовала что ее мелко дергают за рукав. Обернувшись она увидела уборщицу с четвертого. Та пыталась сунуть ей в руки мятый полиэтиленовый пакет, часто и молча кивая головой. Она остановилась. «Вот, возьми», шептала тетя Катя, кажется, продолжая дергать ее за рукав. «Возьми, ты ж за ней пойдешь». Ничего не понимая она глянула внутрь пакета. Там лежала дурацкого свекольного цвета коробка от какого-то сувенира, то ли бархатом отделанная, то ли просто стилизованная под бархат. « Голубая тетрадка в сувенирной коробке» - дошло до нее и она машинально вцепилась в ручки пакета. Уборщица закивала еще чаще, отпустила пакет и скрылась за дверью ведущей в другой коридор. Внезапно из ниоткуда прилетела мысль: «А вдруг это подстроено»? Вдруг сейчас ее уже ждут с этой чертовой коробкой? Сохраняя невозмутимое, насколько возможно, выражение лица Матильда спустилась на этаж и отправилась к себе в кабинет.
В кабинете дым стоял коромыслом. Очень много народу совершенно непонятно зачем набившееся в не слишком большую комнату передавало друг другу какие-то вещи, шарило в ящиках опеределенно не своих столов, пыталось глотать невкусный рабочий чай из пакетиков, галдело о том, что надо срочно куда-то ехать, но ни в какую не расходилось. Происходящее никто не комментировал. Говорили все при этом почему-то вполголоса. Матильда глянула на свой стол прямо от двери, никакой записки не было. В шее сзади неприятно затикало и она с усилием отвела глаза от совершенно пустой поверхности, которая, казалось, сигналила «опасность» по контрасту с окружающей суетой. Посреди бедлама вокруг журнального столика бегали взапуски дети редактора Инги. Сама Инга, кажется, отчаялась их остановить и была только рада, что они не дергают ее за рукава и не мешают сидеть на том самом столе, вокруг которого бегают. Матильда, поддавшись всеобщему бреду, попыталась судорожно затолкать пакет с коробкой внутрь другого пакета, в котором лежала купленная по случаю на разъездной распродаже терка, которую никак не удавалось донести до дому, коробка расперлась и застряла, пакет затрещал. «Увидит кто-нибудь» – уж совсем заполошно подумала она и остановилась. «Инга», - сказала она – «посторожи мои вещи пожалуйста, я в уборную». Инга машинально кивнула и сжала руку на пакете и лямке рюкзака. Матильда вышла в коридор и пошла по направлению к туалету со вторым пакетом подмышкой. «Порву, утоплю» – думала она, - «Уничтожу. Все равно что там – уничтожу».
В первой кабинке предсказуемо не работал замок. Хорошо, что никого, - она перебежала в следующую и наконец заперлась. В голову лезла какая-то муть про то, что в лампочки могут быть встроены скрытые камеры. Представить себе сотрудника учреждения. отсматривающего сортиры не получалось, зато лезли откуда ни возьмись стилистические нелепицы вроде «Отдел отхожего сопровождения» в качестве названия службы, которая могла бы подобным заинтересоваться. Так, пакет на крючок, коробку в руки, тетрадку. Открывать тетрадку не хотелось совсем, как будто прямо сию минуту, после всего, что сегодня уже было, она узнает что-то такое, что все станет окончательно непоправимо ужасно. Тетрадь оказалась в линеечку, с дурацкими отчеркнутыми розовым полями. Она попыталась прочитать что написано, сбилась, не понимая букв, зажмурилась ненадолго и снова открыла тетрадку, на первом попавшемся месте. Там было :
« Все так просто теперь, каждый сам за себя...»
Не веря глазам она перечитала строку. Прочитала следующую, еще одну. Стихи, боже ты мой, из всего возможного – стихи. Она пролистнула остальные страницы – не так уж много, всего десятка два – и все они были заполнены аккуратным почерком, как будто люди и не переставали писать от руки. И самое идиотское – все это были стихи. Даже, кажется, любовная лирика. Она вернулась к тому, что начала читать.
«...И нашелся упырь, все ему нипочем,
И при всех сам себя он назвал палачом,
И из гулких подвалов и мерзлой земли
В стан его порождения тьмы потекли,
Что годятся для славных трудов палача -
Лихо головы рубят с чужого плеча...».
И вот это может кому-то показаться опасным? Что за чушь? Что за мания преследования? Она вспомнила сегодняшний день с самого утра, и воспоминание остановило мысль как пощечина. Из-за этого, совершенно точно из-за вот этого стиха, длиной в полторы страницы.
«...Мы цепочкой пойдем на гнилую волну
Из железных дверей выпуская войну...»
Пошлость какая тошнотворно-романтическая, убожество. «Э, мать, да ты защищаешься. Критикуешь, обесцениваешь, чтобы защититься», -подумала она. Вспомнила Анну, ее аккуратные костюмчики, шейные платочки, каблуки. Представить ее переписывающей стихи в тетрадку было легко, но от этого не более реально. Еще несколько строк на другой стороне страницы.
«...В битве нас подомнут и оставят лежать...»
Дальше читать было невозможно. Она прислонилась к стене кабинки и засмеялась, потом захохотала в голос.
По лестнице шествовал отец Георгий. Ее всегда удивляло как может столь щуплый человек занимать столько места в пространстве. Позади на почтительном расстоянии держалась группа подчеркнуто скромно одетой молодежи. «Агааа, а мне сказали вы в отпуске!» - радостно пробасил он. А вы вот они». Она кивнула, пытаясь собраться и выдать не совсем уж каркающий звук, но отец Георгий в собеседнике не нуждался «У нас ведь сегодня дебаты с эволюционистами! Вы приходите, в семь часов, во второй студии. Многие ваши будут, разговор обещает быть интересным.» Она непонимающе уставилась на священника – «Да-да, продолжал он, интересная беседа – об этике и эстетике, что первично" Она попыталась прокашляться чтобы ответить хоть что-то, но отец Георгий уже проплывал мимо. У самого конца лестницы он наклонился к ней и сказал вполголоса, что совершенно не вязалось с его обычной манерой, – «Я вам там на столе записочку оставил – думал до возвращения подождет, но вы уж гляньте?» Она машинально кивнула, открывая-таки рот, но отец Георгий уже ввинтился в толпу на первом этаже, которая от этого будто бы еще распухла, но стала вести себя еще тише.
На втором этаже двери были распахнуты. Набившись в рекламный отдел, все, не отрываясь, смотрели на похожий на фасеточный глаз насекомого экран, на котором обычно девочки из рекламного отслеживали, как там идут их ролики в разных часовых поясах и на местных станциях. Сейчас все экраны показывали части одной картины, видимо с камеры на фасаде издательства, буквально в сотне метров за углом: по улице от стадиона, даже от самого Серого моста шла белая волна. Она доставала до крыш домов и было отчетливо видно, что полсле нее на улице нет ни одной живой души. Улица за волной осталась сухой и безлюдной, ни разбитых машин, ни притащенного издалека сора. Деревья по краям тротуара даже не пошевелились. «Стадион» - с запоздалым ужасом сообразила она, - « там же люди». Посмотреть был ли на улице кто-то до волны она просто не успела. Передняя кромка волны напоминала морду старинного паровоза с треугольным выступом. Белая стена прошла по экрану, а люди в отделе смотрели на нее, как будто из окна. Молчание было нехорошим.«Невозможно», – подумала она,- Митинг наверное отменили или перенесли, там никого не было». И тут же вспомнила – Роман, и поняла, не здесь, надо в «Интервью», там народ, там иностранные журналисты, там все станет понятно. Надо обсудить, узнать, надо делать сюжет. Выскочила на лестницу, из парадного, завернула за угол.
***
Кафе «Интервью» было местом примечательным в первозданном смысле этого слова. Оно пришло на смену привычному «Гадюшнику», как его называли репортеры, толкавшиеся в ожидание кофе в крошечном помещении, передавая через голову наперстки с жидкостью, напоминавшей сырую нефть, обсуждавшие что ни попадя, договаривавшиеся о завтрашних поездках, расширенным кругом коллег пропивающие премию и просто любящие после смены посидеть пару часов за болтовней со своими в клубах табачного дыма. Иной раз можно было налететь на серьезную карточную баталию, или, чего скрывать, на нешуточный скандал, главным образом по поводу желтизны того или иного издания. Патриоты родных изданий сходились в настоящих матчах ругательных кричалок или частушек, которые сочиняли целыми отделами. Особенно почему-то выделялись операторы. Иностранные журналисты, которых хлебосольные коллеги немедленно тащили в этот шалман, оседали там прочно на все время своих командировок, видимо, понимая, что местный дух в такой концентрации и даром под руку просто так не подвернется. Немало язвительных репортажей было задумано здесь под оглушительный хохот разноязыкой толпы, одного только не делали в этом месте - ни один, даже самый прожженный репортер не согласился бы пригласить туда кого-нибудь для серьезного интервью. Категорически невозможно было разговаривать в этом бедламе всерьез. Лет «Гадюшнику» было не меньше сорока, так что столы, не менявшиеся все это время, были отполированы рукавами не одного поколения.
Года два, что ли, назад, когда вышло очередное постановление о запрете курения в общественных местах, городские власти чуть было не прикрыли лавочку, но владелец Гадюшника, человек небогатый и не отличавшийся особой прытью, тут встал намертво и быстро при помощи своих же посетителей измыслил схему, о которой с тех пор не прознал только самый зеленый стажер: с недюжинными рекомендациями взял в банке ссуду, выкупил в рассрочку двухэтажный особнячок в полуподвале которого обитало заведение и вывел его из общественного пользования в жилой фонд. А дальше расширил помещения, врезал с улицы железную дверь с глазком, посадил на здоровенной кухне а-ля коммуналка старенькую маму и вместе с верными посетителями хохотал над городским собранием, которое попыталось лишить частное лицо лицензии на продажу спиртного в качестве наказания за весь бардак. У двери заведения с тех пор появилось эмалированное ведро с прорезью в крышке и надписью «Штрафное», плату с посетителей брать перестали, однако все с удовольствием совали купюр в прорезь, жмоты как-то не приживались, а разношерстная вольница, оккупировав теперь не только полуподвальную комнатушку, но и первый этаж, начала стаскивать в любимое место сувениры из командировок, старую мебель и тому подобный исторический хлам. Обиходное название «Интервью» было выбрано при большом стечении народа в разгар пирушки по поводу профессионального праздника и немедленно полюбилось всем своим очевидным противоречием реальности. А после визита СЭС и пожарной охраны, насланных городской управой, все еще не желавшей поверить в частный характер посиделок, в заведении стало несколькими постоянными посетителями больше. Начальник полицейского управления, будучи следующей шахматной фигурой, двинутой властями против «подпольного шалмана» неприлично ржал над всей историей, предаваясь возлияниям в означенном шалмане на пару с главредом «Спортивного обозрения», просил только не наливать его подчиненным при исполнении. В общем, заведение было историческим и слегка крамольным – как раз в духе профессии.
У фасада дома несколько человек в непонятной форме с хохотом направляли брандспойты на боковое окно. «Всех смыло, а?» - веселились они. Дверь кафе была открыта настежь, через окно никого не было видно, за угол текла белая пенная река. Она остановилась, как споткнувшись. Не к кому было идти, никаких журналистов здесь больше не было.
***
Пытаясь сообразить, что же делать, она вошла обратно в здание телекомпании, добралась до третьего этажа, внезапно обнаружила себя в директорской приемной. В распахнутую дверь как раз вплывала лилипутского роста мегера из департамента культуры. За ней, словно телохранители – пара человек из дирекции и еще стайка из департамента. Из кабинета выскочил несколько слинявший, будто от жары, директор, через плечо сообщивший внутрь кабинета – «Да вы устраивайтесь, сейчас все, кто надо, подойдут». И только она решила уйти от греха подальше, как в приемную с совершенно деревянным лицом вошла Анна из новостного. «Привет», - машинально ответила она на кивок, и вдруг, как будто увидев спасательный круг, шагнула чуть ли не вплотную и не слишком отчетливо зашептала: «У меня в нижнем ящике, голубая тетрадка в сувенирной коробке, пожалуйста». Матильда машинально кивнула и пошла дальше. В коридоре и здесь начала образовываться нервная толпа.
Только Матильда завернула за угол, как почуствовала что ее мелко дергают за рукав. Обернувшись она увидела уборщицу с четвертого. Та пыталась сунуть ей в руки мятый полиэтиленовый пакет, часто и молча кивая головой. Она остановилась. «Вот, возьми», шептала тетя Катя, кажется, продолжая дергать ее за рукав. «Возьми, ты ж за ней пойдешь». Ничего не понимая она глянула внутрь пакета. Там лежала дурацкого свекольного цвета коробка от какого-то сувенира, то ли бархатом отделанная, то ли просто стилизованная под бархат. « Голубая тетрадка в сувенирной коробке» - дошло до нее и она машинально вцепилась в ручки пакета. Уборщица закивала еще чаще, отпустила пакет и скрылась за дверью ведущей в другой коридор. Внезапно из ниоткуда прилетела мысль: «А вдруг это подстроено»? Вдруг сейчас ее уже ждут с этой чертовой коробкой? Сохраняя невозмутимое, насколько возможно, выражение лица Матильда спустилась на этаж и отправилась к себе в кабинет.
В кабинете дым стоял коромыслом. Очень много народу совершенно непонятно зачем набившееся в не слишком большую комнату передавало друг другу какие-то вещи, шарило в ящиках опеределенно не своих столов, пыталось глотать невкусный рабочий чай из пакетиков, галдело о том, что надо срочно куда-то ехать, но ни в какую не расходилось. Происходящее никто не комментировал. Говорили все при этом почему-то вполголоса. Матильда глянула на свой стол прямо от двери, никакой записки не было. В шее сзади неприятно затикало и она с усилием отвела глаза от совершенно пустой поверхности, которая, казалось, сигналила «опасность» по контрасту с окружающей суетой. Посреди бедлама вокруг журнального столика бегали взапуски дети редактора Инги. Сама Инга, кажется, отчаялась их остановить и была только рада, что они не дергают ее за рукава и не мешают сидеть на том самом столе, вокруг которого бегают. Матильда, поддавшись всеобщему бреду, попыталась судорожно затолкать пакет с коробкой внутрь другого пакета, в котором лежала купленная по случаю на разъездной распродаже терка, которую никак не удавалось донести до дому, коробка расперлась и застряла, пакет затрещал. «Увидит кто-нибудь» – уж совсем заполошно подумала она и остановилась. «Инга», - сказала она – «посторожи мои вещи пожалуйста, я в уборную». Инга машинально кивнула и сжала руку на пакете и лямке рюкзака. Матильда вышла в коридор и пошла по направлению к туалету со вторым пакетом подмышкой. «Порву, утоплю» – думала она, - «Уничтожу. Все равно что там – уничтожу».
В первой кабинке предсказуемо не работал замок. Хорошо, что никого, - она перебежала в следующую и наконец заперлась. В голову лезла какая-то муть про то, что в лампочки могут быть встроены скрытые камеры. Представить себе сотрудника учреждения. отсматривающего сортиры не получалось, зато лезли откуда ни возьмись стилистические нелепицы вроде «Отдел отхожего сопровождения» в качестве названия службы, которая могла бы подобным заинтересоваться. Так, пакет на крючок, коробку в руки, тетрадку. Открывать тетрадку не хотелось совсем, как будто прямо сию минуту, после всего, что сегодня уже было, она узнает что-то такое, что все станет окончательно непоправимо ужасно. Тетрадь оказалась в линеечку, с дурацкими отчеркнутыми розовым полями. Она попыталась прочитать что написано, сбилась, не понимая букв, зажмурилась ненадолго и снова открыла тетрадку, на первом попавшемся месте. Там было :
« Все так просто теперь, каждый сам за себя...»
Не веря глазам она перечитала строку. Прочитала следующую, еще одну. Стихи, боже ты мой, из всего возможного – стихи. Она пролистнула остальные страницы – не так уж много, всего десятка два – и все они были заполнены аккуратным почерком, как будто люди и не переставали писать от руки. И самое идиотское – все это были стихи. Даже, кажется, любовная лирика. Она вернулась к тому, что начала читать.
«...И нашелся упырь, все ему нипочем,
И при всех сам себя он назвал палачом,
И из гулких подвалов и мерзлой земли
В стан его порождения тьмы потекли,
Что годятся для славных трудов палача -
Лихо головы рубят с чужого плеча...».
И вот это может кому-то показаться опасным? Что за чушь? Что за мания преследования? Она вспомнила сегодняшний день с самого утра, и воспоминание остановило мысль как пощечина. Из-за этого, совершенно точно из-за вот этого стиха, длиной в полторы страницы.
«...Мы цепочкой пойдем на гнилую волну
Из железных дверей выпуская войну...»
Пошлость какая тошнотворно-романтическая, убожество. «Э, мать, да ты защищаешься. Критикуешь, обесцениваешь, чтобы защититься», -подумала она. Вспомнила Анну, ее аккуратные костюмчики, шейные платочки, каблуки. Представить ее переписывающей стихи в тетрадку было легко, но от этого не более реально. Еще несколько строк на другой стороне страницы.
«...В битве нас подомнут и оставят лежать...»
Дальше читать было невозможно. Она прислонилась к стене кабинки и засмеялась, потом захохотала в голос.
